Русское боевое НЛП в Чечне-2

РУССКОЕ БОЕВОЕ НЛП В ЧЕЧНЕ – 2

Из опыта преподавания экстремальной психологии и психотерапии военным психологам, проходящим службу на Северном Кавказе

Моя работа психологом в Чечне во время так называемой «первой войны» была регламентирована международной гуманитарной организацией «Врачи Мира»: я обучала медиков нейро-лингвистическому программированию, а кроме того оказывала психотерапевтическую помощь пострадавшим жителям. Общаться с военными сотрудникам миссии запрещалось — гуманитарные организации должны быть «вне политики». Поэтому делала то, что могла: раздавала солдатам листовки с информацией о Лаборатории психологии посттравматического стресса и психотерапии Института психологии РАН под руководством Н.В.Тарабриной, куда они могли обратиться потом.

Между тем на войне проблема психологической поддержки тех, кто непосредственно участвует в боевых действиях, особенно молодых ребят, чрезвычайно остра. Часто они гибнут из-за «неосторожного обращения с оружием» (очень сомнительный диагноз), из-за пьянства, наркомании и их последствий – от конфликтов между собой, приводящих порой к убийству, до суицида. Случаются также и необъяснимые никакой логикой побеги из расположения части. Это не дезертирство и, конечно, не попытка сдаться в плен: солдат бежит неизвестно куда, и ему безразлично, что он одинок и беспомощен на чужой территории.

Отметим и иную психологическую особенность, которая проявляется в действующей армии. В прошлую чеченскую кампанию в войсках возник массовый индуцированный психоз – среди призывников распространилось поверье: если напишешь домой, то погибнешь. Матери не получали писем по несколько месяцев и в отчаянии пытались выяснить, живы ли их дети. С той психической эпидемией не смогли справиться. Она прекратилось сама и только с окончанием боевых действий и демобилизацией солдат срочной службы… Чем опасен массовый психоз? Эффектом возникновения новой реальности: боец на самом деле может погибнуть, написав домой. Очаги массового помешательства необходимо тушить в зародыше. Это известно, кстати, опытным спортивным тренерам: если они замечают у подопечного некий странный ритуал перед соревнованиями (типа тройного завязывания и развязывания шнурков, избегания взгляда стариков и т.п.), то мгновенно удаляют его из команды — подобное поведение может охватить остальных.

Другой особенностью армейских коллективов является необычайно острая реакция солдат на любое известие из дома, из жизни, воспоминания и мечты о которой согревают их в окопах. Например, типичное сообщение, что девушка его «не дождалась», воспринимается как крушение вселенной, хотя на гражданке он, вероятно, даже и не задумывался, любит ли ее. На почве «предательств» близких тоже случаются попытки суицида. Военные психологи рассказывали, как им трудно вызвать на откровенный разговор такого солдата. А ведь это необходимо, т.к. нет уверенности, что молодой человек, решившись уйти из жизни однажды, не сделает этого еще раз.

Между тем возникает вопрос: а кто же они сами, эти специалисты, в служебной обязанности которых – спасать других? Ответ неутешителен. Часто – переученные политруки и воспитатели. Об их профессиональной подготовке говорить не буду. Отмечу другое: им ведь тоже нужна психологическая помощь. Они сами не выходят из экстремальной ситуации и точно так же воюют, как и их пациенты. В силу недостаточности образования и опыта им сложно добиваться результатов, которых от них требуют, — зато легко услышать в свой адрес такие претензии своего командира: «Ты почему возишься с каждым по полчаса? Не умеешь работать? Я тебя научу лечить любого за пять минут!» Начальство на местах пока еще далеко не «дозрело», чтобы относиться к военным психологам с должным пониманием и уважением. Случается, их направляют в штаб за пишущую машинку или на перевозку «груза 200», а помещение для работы отбирают под хозяйственные нужды. В таких вот условиях, на грани нервного срыва, действует наш коллега.

Очевидно: ему остро необходим профессиональный инструментарий, конкретный набор психологических техник, чтобы с их помощью он смог бы поддерживать окружающих и самого себя. К тому же требуется, чтобы эти техники были точными и быстрыми. И, наконец, ясно, что психолог на войне должен овладеть ими в максимально короткий срок.

Именно поэтому мы с Владимиром Федякиным, как сотрудники НПЦ «АРИАДНА», приняли решение провести серию семинаров-тренингов по НЛП для военных. Уже состоялись три таких семинара – для психологов Минобороны, большинство из которых прибыло прямо из зоны боевых действий (10 дней по 10 часов), для врачей и оперативников Московской Службы спасения, участвовавших в ликвидации последствий терактов в столице (5 дней по 10 часов), и для психологов МВД, откомандированных на Северный Кавказ сразу же после окончания курса (10 дней по 10 часов). И теперь мне хотелось бы поделиться своими наблюдениями и мыслями, возникшими в процессе этой работы, сделать определенные обобщения по поводу применения техник НЛП уже не только в терапии мирных жителей на военной территории (см. «Русское боевое НЛП в Чечне»), но и в терапии самих военных, прямо вовлеченных в конфликт.

Семинары по НЛП отвечают перечисленным требованиям подготовки психологических кадров для армии и правоохранительных структур как нельзя лучше. При условии, что участники таких семинаров действительно хотят учиться и напряженно работать, овладеть основами метода, возможно, и не имея базового высшего образования. Да, у одних способностей больше, у других – меньше. Но не это главное. Главное, чтобы, помимо техник, наш слушатель усвоил принцип: не навреди.

Вот почему в фокусе программы специализированного семинара для военных психологов — калибровка и раппорт, которые осваиваются в самых разных вариантах. Калибруя, слушатели должны выработать в себе навык внимания к невербальным реакциям партнера, замечать происходящие изменения по его микромимике и микрожестам, глазодвигательным реакциям, динамике мышечного тонуса, ритму и глубине дыхания и т.п. Упражняясь в раппорте, участники семинара неизбежно приходят к выводу, что, когда обеспечено доверие партнера на бессознательном уровне, — даже простой разговор или молчание могут быть эффективной терапией. Когда же контакта нет, то ни одна чудодейственная техника не будет работать. Калибровка и раппорт – тот краеугольный камень, на котором можно строить любую психотерапевтическую конструкцию.

Осознав это, военные психологи ринулись в освоение раппорта как в бой. Тренировка в полном копировании партнера требовала пространства и частично проходила вне аудитории. Курсанты Военного университета не понимали, что происходит, и впадали в транс, когда видели, например, как друг за другом, нога в ногу шли два полковника: в руках у первого из них была папка, а второй держал руки точно так же, но… пустые! К первому обратились, спросив, который час, и оба, синхронно взглянув на часы, тут же сообщили время одинаковым голосом и с одинаковой интонацией. Или еще типичная сцена: два слушателя в абсолютном раппорте стоят в месте для курения — только один курит, а некурящий повторяет его движения. К ним с удивлением присматривается курсант и, в конце концов решившись, робко подходит и просит огня. К его сигарете одновременно тянутся две руки, но одна из них с зажигалкой, а другая… Словом, посторонние люди косилось на нас с опаской.

Я описала эти забавные моменты не для того, чтобы вас повеселить. Суть в другом: мы, тренеры, впервые столкнулись с такой дисциплиной и с таким самоотверженным отношением к учебе, как у военных психологов. Им было совершенно все равно, как они выглядят, солидны или смешны: они, профессионалы, получали задание и выполняли его с полной отдачей. При обсуждении результатов в круге мы, конечно, могли все вместе похохотать над казусами, но в сам момент упражнения слушатели сохраняли полную серьезность, и их не сбивали чужие озадаченные взгляды или вопросы.

Кстати говоря, раппорт ведущего с такой группой – дело тоже весьма тонкое. Хорошо привыкать к семинарам, куда приходят по собственному желанию, заплатив солидные деньги. Здесь же ребята собраны по приказу, многих из них вытащили буквально с передовой, они давно не видели жен, — но в течение 10 дней даже прогуляться по Москве у них, оказывается, не будет времени. Учеба с утра до вечера без выходных. Опаздывать нельзя, выпивка исключается. Никто из них не имеет понятия, что такое нейро-лингвистическое программирование, что семинар посвящен не столько теории, сколько реальной практике. При этом все участники – боевые офицеры, а какая-то «столичная штучка», представьте, собирается их учить!

Для ведущего семинара первый день – самый тяжелый. Уже во время знакомства некоторые, особенно молодые, слушатели заявляют, что хотят только одного: встретиться со своим начальством и немедленно вернуться в боевую часть, т.к. не желают адаптироваться «по-новой». Понять их можно. Но не дай Бог проявить слабину! Приходится реагировать адекватно ситуации: например, твердо предложить немедленно встать и покинуть аудиторию тем, кто уже все умеет и кому курс НЛП-терапии ни к чему. Да, полезно объяснить: этот семинар – для них и ведомства бесплатный — стоит больших денег, но тренеры работают здесь не за материальные блага и им неинтересно общаться с людьми, безразличными к своей профессии. Если после этих слов никто не уходит, значит, начало раппорта положено.

Однако уже к концу первого дня у нас обычно складывается добрая атмосфера, появляется удивление и заинтересованность, особенно после демонстраций эффектных приемов – например, быстрого снятия болевого синдрома. На второй день группа уже «въезжает» в материал, внимательно записывая и честно выполняя упражнения, но еще существует некоторое напряжение – ряд участников продолжает присматриваться к ведущим. И только к концу третьего дня все они начинают раскрываться. Это факт, что в каждом офицере живет авантюрный и бесхитростный подросток, готовый со страстью отдаться новому увлечению. Их уже приходится уговаривать хотя бы иногда спать по ночам, а не отрабатывать техники. Слушатели из Минобороны приходили по своей инициативе за час до занятий, чтобы еще лучше отшлифовать навыки в парах. А по ночам они работали с соседями по гостинице, которые стали обращаться со своими проблемами. Еще бы, получить бесплатную профессиональную помощь! К психологам чуть ли не в очередь записывались. Им приходилось работать с разными случаями, среди которых было и изнасилование. Уже по одному этому можно судить, насколько ребята овладели раппортом — способностью мгновенно вызывать к себе доверие совершенно незнакомых людей.

Великолепным подарком для более глубокого усвоения калибровки и раппорта стало упражнение новосибирского психолога Юрия Чекчурина, много работающего с посттравматиками. Схема такая. Партнер А входит в определенное состояние, а партнер В, произнося какую-нибудь нейтральную фразу, пытается «попасть голосом» в состояние партнера А. При этом тот дает указания В, например: говори на тон выше или ниже, медленнее или быстрее, больше интонируй или произноси звуки монотонно, потише или погромче, энергичнее или спокойнее. В результате А должен поймать на чувственном уровне момент «попадания» голоса в его состояние. Часто это бывает приятное ощущение по линии плеч или в солнечном сплетении, но случаются и другие варианты. Упражнение дает возможность, во-первых, выработать навык следовать за партнером и уделять внимание тому, чего ему хочется, во-вторых, обнаружить такие возможности своего голоса, каких раньше не осознавал, и, в–третьих, научится управлять своим голосом как одним из важнейших психотерапевтических инструментов.

НЛП-Тренер из Москвы Андрей Виноградов перенес это упражнение в кинестетическую модальность. Партнер В на этот раз прикосновением пытается попасть в состояние партнера А, в то время как тот высказывает пожелания, например: дотронься не до плеча, а спины, нажим сильнее или слабее, руку держи дольше или отпускай быстрее. Участникам упражнения предоставляется шанс выработать в себе лучшее чувствование партнера на телесном уровне, большую свободу в общении прикосновением. Отличная прелюдия перед знакомством с техниками «якорения»! После нее слушатели легко осваивают их и с удовольствием ставят друг другу «волшебные кнопки» доступа к нужному комфортному состоянию. Излишне говорить, как быстрые и мощные «якоря» выручают их потом в экстремальных ситуациях.

В завершение для закрепления навыков раппорта я даю упражнение, позаимствованное в мастерской к.пхл.н. профессора Ф.Е. Василюка. Оно также выполняется в парах. «Клиент» должен выбрать какую-то значимую для себя проблему. Он может сказать о ней «терапевту», говорить вслух, а может и молчать. Задача клиента – интенсивно искать внутри себя пути ее решения. А задача терапевта — быть вместе с клиентом. В его арсенале есть для этого все возможности, кроме одной — он не имеет права произнести ни слова. Он может кивать, качать головой, улыбаться, делать какие-то жесты, прикоснуться к клиенту – словом, допускаются практически любые формы контакта, кроме вербальных. Через семь минут коллеги меняются местами. Время структурируется тихим голосом ведущего: «Две минуты истекли, пошли следующие две минуты…».

Суть этого упражнения в том, что терапевт не может спрятаться за привычные лингвистические формулы, за логические уловки, за социально принятые способы реагирования. И в результате он приобретает опыт интенсивного проживания проблемы совместно с клиентом в строго отведенное время сессии. Без объяснений становится понятно, как важно не бросить человека, пока процесс переживания не подошел к концу, дожить рядом с ним еще хоть сколько-нибудь после проведения техники, помогая клиенту завершить внутреннюю работу и вернуться к реальности. Упражнение «на молчание», как правило, приводит участников семинара к неожиданным озарениям как по поводу их конкретных проблем, так и по поводу жизни вообще. Вот, например, характерная реакция одной женщины: «Я только теперь поняла, что имеет в виду муж, когда, возвращаясь поздно домой с работы, просит просто побыть с ним рядом».

Обычно на семинарах объяснение техники ввода клиента в «контекст согласия» (нужно получить в ответ на три вопроса однозначные «да» для достижения эффекта бессознательного согласия со следующей за этим командой) проходит как-то между прочим. Но для экстремальщиков важна глубокая проработка этого лингвистического приема, свободное владение им. Итак, идет показ техники (демонстрация, естественно, спонтанная, когда группа не ожидает подвоха), затем объясняется механизм ее действия, структура и правила выполнения. Задание на дом: написать по три жизненных примера «контекста» на случаи, когда он может пригодиться в работе. Назавтра при опросе на круге выясняется, что все не так просто, как показалось сначала. Память услужливо подсовывала вопросы, провоцирующие ответ «нет», — например, «У тебя ничего не болит?», «Тебе не холодно?» По неопытности вопросы получились громоздкими, требующими развернутого ответа — но в этом случае прием не сработает. Поэтому группа продолжает упражняться в процессе коллективной проверки домашнего задания. Все вместе думаем, как этот вопрос можно было бы сформулировать точнее и короче, записываем наиболее удачные примеры.

Приведу несколько случаев использования «Контекста согласия» в Чечне нашими слу-шателями — психологами из Минобороны.

Перед боевым дежурством, чтобы часовой не заснул:

— Рядовой Ильин? Заступаешь на третий пост? О случаях нападения на пост слышал? Значит, службу будешь нести бдительно.

— Видел падающие звезды? Успел загадать желание? Хочешь поскорее вернуться домой? Будешь внимательно наблюдать за противником.

Перед боем:

-Ты – солдат? Ты в Чечне? Автомат заряжен? Значит, к бою готов.

Перед первым прыжком с парашютом:

— Служишь в ВДВ? Подготовку проходил? Парашют укладывал сам? Отлично прыгнешь.

Начало разговора с солдатом после попытки суицида:

— У тебя накопилось много проблем? Совсем плохо было? Думал, это единственный выход? Поговорим?..

Врач из Службы Спасения использовал «контекст согласия» во время ночного выезда. Девочке после попытки суицида:

— Катюша, ты меня слышишь? Плохо себя чувствуешь? Красное вино было? (Пустая бутылка – около кровати.) Будем мыть желудок.

В подразделениях внутренних войск на Северном Кавказе:

— В Чечне первый раз? О боевиках слышал? Автомат пристрелян? Значит, втянешься быстро.

— Одет нормально? Оружие проверил? Друзья в роте есть? Молодец. Поставленную задачу выполнишь.

— Дома ждут? Там все нормально? Стрелять научился? Вернешься живой.

— Утром кормили? Домой хочется? Ремень кожаный? (Это значит, что демобилизация близко.) До дембеля продержишься.

В последних двух примерах участники семинара затронули особенно важную тему: формирования установки на возвращение и, соответственно, на выживание. Солдаты, которые не представляют себе свое возвращение домой и не планируют будущего после демобилизации, находятся в группе риска. У некоторых из них возникает ощущение, что все происходящее – сон, но проснуться никак не получается. Или прошлое воспринимается как сон, а настоящее – как некая замкнутая в себе реальность без предыстории и продолжения. Безвременье. И психологу нужно помочь им восстановить связь с собой прошлым и собой будущим, ввести нынешнее существование в контекст всей остальной жизни, как период, закономерно вытекающий из предыдущего и естественным образом переходящий в новый, мирной этап после возвращения с войны. Иначе «разрыв» целостности жизненного пути — бессознательный защитный и, в целом, полезный механизм – обязательно окажется тормозом, когда потребуется быстрая ориентация в критической ситуации, адекватная реакция и даже, возможно, нечеловеческие усилия, чтобы выстоять. Вот почему военным психологам полезно знать техники работы на «линии времени».

Одна из них – «Четко сформированный результат». Для солдата надо простроить по всем модальностям и с максимальным количеством деталей его будущее после возвращения домой, сам светлый момент возвращения, разные эпизоды на пути к окончанию службы со всеми специфическими их атрибутами — кожаным ремнем, дембельским альбомом и т.п. Думается, это самая действенная техника работы с будущим. А что же с прошлым?

Случается, наша память хранит и совсем некстати извлекает из своих кладовых не самый ресурсный опыт: «Вспоминать не хочется!» Недавняя психическая травма способна заслонить собой всю остальную жизнь – и вчерашнюю, и сегодняшнюю, и завтрашнюю. Или другое: пребывание в экстремальных, фронтовых условиях уже само по себе может разбередить застарелую психическую травму. Собственно, для чего человек вновь и вновь возвращается мыслями в травмирующую его ситуацию и вновь и вновь ее переживает? Дело в том, что это — метафорическая попытка что-то исправить, изменить в своем прошлом, возможно, повести себя там как-то по-другому. Но лишь только актуализируется тяжелый опыт — человека опять захлестывают прежние, парализующие аффекты, перед которыми он вновь оказывается бессилен. И травмирующий опыт проживается вновь… Заколдованный круг.

Александр лежал у края поля. После внезапного взрыва сознание медленно возвращалось, но пошевелиться он еще не мог. Все ближе и ближе в темноте раздавался топот ног нескольких боевиков. Искали его. «Одын тут, точно!» Он вдавился в землю, что было сил. Но тут откуда-то возник рев прорвавшегося танка, и преследователи бросились в ту сторону. Уходящий звук мотора, стрельба, сполохи огня… Вскоре офицера накрыла тишина. И бессилие было в этой тишине. И смертельный ужас.

Такая картина вставала перед глазами участника семинара всякий раз, когда он вспоминал тот бой, где был контужен и чудом не попал в плен. И всякий раз он переживал все заново. Воспоминания мучили редко — плохо было то, что приходили они вдруг, неожиданно, когда Александр меньше всего был к этому готов. И он цепенел. И опять вжимался в межу, боясь не то, что застонать, — задышать. Столбняк отпускал только через несколько минут. Но в такие минуты он не жил.

Для этой тупиковой ситуации Владимир Федякин, с которым мы вели семинар, выбрал «Выход в третью позицию». Техника достаточно простая. Помочь клиенту увидеть себя в болезненной ситуации со стороны, глазами стороннего наблюдателя. Попросить описать, что там видит и слышит «тот Саша» и мысленно послать ему в подарок такие качества, что позволят ему чувствовать себя в прошлом если не комфортно, то хотя бы нормально.

— Что ты сейчас видишь? – спросил терапевт, как только они послали «подарки». — Как там Саша?

— А его уже нет. Уполз. Я ведь добрался тогда до своих…

Вот так. В бессознательном опыте офицера есть все — и как он лежит в ожидании мучительной смерти, и как, собрав в кулак последние силы, все-таки вырывается из ее лап. Но вспоминается, как правило, только самое ужасное. И мешает жить. Теперь же в Сашиной памяти встает спасение, его победа, наполненная силой и верой. И жить помогает.

Как мы видим, одного только восстановления целостности восприятия жизни в этом случае оказалось бы мало и даже – опасно. Была необходима психическая интервенция с целью изменить личностную историю клиента. Именно – изменить, перемоделировать, а не крушить безоглядно какой бы то ни было опыт без учета его важной и ценной для психики функции, как это делают сегодня некоторые наши незадачливые коллеги. В литературе по НЛП встречаешь иногда настолько неэкологичные техники, что только диву даешься. Например, предлагается «прожечь плохую картинку лучом прожектора», «разорвать ее и выбросить». Авторы будто и не слышали ни о технике «Путешествие к глубинному ядру», ни о позитивном намерении любого поведения, к которому мы, специалисты в области НЛП, причисляем страх, болезнь, горе… При работе с проекциями прошлого абсолютно ничего нельзя жечь, рвать, выбрасывать, стирать, взрывать или уничтожать другим способом — если, конечно, не хочешь травмировать клиента еще больше.

Вот почему, приводя в порядок «линию времени», надо прежде всего открыть клиенту доступ к роли стороннего наблюдателя, предоставить ему выбор между отстраненным, но реалистичным восприятием окружающего в экстремальной ситуации — и полным включением, когда, пусть временно, он вновь окажется в безопасности. «Третья позиция» на войне совершенно незаменима. В арсенале психолога должна быть как способность научить мгновенному выходу в нее того, кто собирается завтра в бой, так и умение сознательно выходить в нее самому.

На одном из занятий я демонстрировала эту технику с Леонидом, взяв его состояние в бою. Он послал «тому Леониду» из третьей позиции в виде конкретных образов такие качества: обостренное внимание, спокойствие, настороженность, а также мгновенную реакцию. Было замечено: до начала нашей работы он мог лишь слегка коснуться ногой зоны первой позиции (позиции «сам в себе»). После же добавления в нее ресурсов Леонид смог уже почти спокойно ассоциироваться с самим собой в ситуации боя. Он отметил, что чувствует себя нормально, — только чуть участилось дыхание, сердце бьется быстрее, образы приобрели четкость и тело стало упругим, «как пружина».

Некоторые от природы обладают особым талантом выходить в третью позицию. Они изначально способны увидеть ситуацию «со стороны» и при этом сохранить четкий контроль за своими действиями – так, как если бы держали в руках пульт управления собой. Для третьей позиции характерно панорамное видение ситуации и панорамное слышание звуков. Это делает возможным спокойно отслеживать как свое поведение, так и окружающую обстановку, и, соответственно, адекватно реагировать на перемены. Третья позиция не ведает ни страха, ни сострадания, ни агрессии. Это – кольчуга профессионала экстремальных ситуаций.

На обсуждении из группы был задан вопрос: что делать, если клиент захочет послать в ситуацию не «демонстрационные» ресурсные качества, а, например, жестокость, кровожадность, ярость и безжалостность? Наши участники в тот момент еще не успели испытать эту технику и не сумели прочувствовать на себе, что из точно выстроенной позиции наблюдателя просто не может возникнуть демонических желаний. Для третьей позиции свойственно чувство равновесия. Она сама стремится уравновесить первую и вторую позиции. Эмоциональные аномалии может давать только плохо осознаваемая вторая позиция («сам в другом»), т.е., в случае с военными, — вживание в позицию врага и в стиль его предполагаемого поведения.

Дело в том, что постоянно оставаться самим собой, сохранять полную самоидентификацию нерасчетливо, а иногда и просто невозможно. Солдат на передовой, ощущая свою уязвимость перед лицом грозного противника, в порядке психической самозащиты вынужден порой буквально выходить из себя и принимать воображаемый образ своего неприятеля: сильного и кровавого. В бою выбора нет: убивай или умирай. И, периодически влетая в позицию агрессора, он делает с врагом то, что, по его представлению, тот сделал бы с ним. (В роли агрессора, кстати, в ином, воспаленном страхом, воображении может выступать как отдельный боевик, так и целый народ, единственная «вина» которого в том, что этот боевик с ним одной крови.) Собственной, порой немотивированной, жестокостью он бессознательно пытается уничтожить или хотя бы запугать противостоящее ему чудовище и, таким образом, перестать его бояться. Если это удается, то фиксируется в памяти как способ поведения, который помог ему выжить. В дальнейшем такой человек будет применять найденную стратегию автоматически. А у окружающих может сработать врожденная склонность к имитации чужого «успешного» поведения, позволяющего сражаться и при этом уцелеть.

Следует, однако, признать: смещение в позицию агрессора не всегда связано с жестокостью. Давно известен психологический феномен, когда заложники полностью оправдывают своих тюремщиков, даже испытывают симпатию к тем, кто лишил их свободы. Или, скажем, во время войны мне довелось поработать с 13-летним мальчиком-чеченцем из детского дома, перенесшим сексуальное насилие от нескольких русских военных. После травмы он какое-то время даже называл себя «русским», кроя последними словами соотечественников, вставал на колени и крестился, за что бывал бит своими же детдомовскими товарищами. Такая пассивная, не связанная с нападением и насилием вторая позиция позволяет как бы спрятаться под заимствованной у другого, чужой маской от собственного чувства ужаса и бессилия. Поскольку в указанных случаях агрессор изначально сильнее, то жертва, перенесясь на его место, особо остро ощущает свое ничтожество и поэтому благодарна уже за то, что ее не убивают сразу, а даже дают что-то поесть — как в ситуации с заложниками — или даже отпускают, не убив — как во втором случае. Мальчик «застрял» в позиции насильников, поскольку, как это ни странно, только в ней оказался… защищенным. От себя самого.

Итак, психологу на войне важно уметь грамотно определить позицию, в которой преимущественно находится его клиент, научить его видеть мир с иных точек зрения, по возможности отдавая себе отчет в их различиях, и не спонтанно, как раньше, а сознательно использовать достоинства каждой позиции, в которую ему доведется попасть по собственному решению или в силу обстоятельств.

«Работа со смертью» тоже входит в программу обучения на семинаре. Об этом я довольно детально писала в первой статье о Чечне. Здесь же подробнее остановлюсь на чувстве вины, которое возникает у оставшегося в живых, — особенно, если это старший по званию или должности, и казнит себя за гибель того, за кого считал себя в ответе.

У боевого офицера и начинающего психолога Константина два года назад погиб лучший друг Павел. За несколько месяцев до смерти тот был ранен и отправлен в госпиталь на лечение. Павел быстро встал на ноги и вернул былую физическую форму, но у него возник страх. После ранения ему предлагали остаться служить в родном городе, но он не мог смириться с тем, что друзья остались в Чечне рисковать жизнью, а его там нет. Павел принял решение вернуться в часть, никому не рассказав о своем состоянии кроме лучшего друга Константина. И в первый же день после возвращения он настоял на том, чтобы участвовать наравне со всеми в разведке боем, и -погиб. Константин боялся брать друга на операцию, которой он руководил. Но Павел спросил: «Ты что, мне больше не веришь?» «Верю»,- ответил он.

Павлу было жизненно важно доказать себе и другим, что он победил свой страх. Ему было жизненно важно показать друзьям, что он такой же, как и раньше, и на него можно положиться. Когда разведчики подходили к месту, Константин заметил, что движения у друга странные, пригибаться он забывает… Что делать? Возвращаться поздно. Приставил к нему бойца, чтобы тот следил за Павлом и сам пригибал его. Отряд нарвался на засаду. Многие погибли. Павел погиб первым. Нескольким бойцам, в том числе и Косте, чудом удалось вырваться.

Такая история.

Павел поступил как герой: он схватился в поединке со своим страхом и погиб, но страх погиб вместе с ним. Если бы по возвращении его в часть с ним поработал опытный психотерапевт, этот офицер, возможно, остался бы жив. Не берусь фантазировать, сколько потребовалось бы сессий – одна, две – но, думаю, совсем немного, потому что Павел был готов на что угодно, лишь бы остаться в боевом строю. Предполагаю, что в его случае для начала надо было бы проработать травму на «линии жизни», когда он был ранен, возможно, одновременно всплыл бы и детский травматический опыт. Потом следовало сходить к «глубинному ядру» страха, выявив его позитивное намерение. Затем заняться «линией времени». И, наконец, из третьей позиции поработать с ситуацией боя. Можно было бы. Но…

Вернусь к Константину. Мы столкнулись с его глубоким и застарелым чувством вины. Понятно, что здесь «картинки», «линия жизни» или третья позиция бесполезны. Мы с ним просто говорили. Константин — скромный и молчаливый человек, поэтому это нельзя назвать разговором, хотя у нас и был диалог. Терапевт задавал вопросы, а клиент отвечал. В данном случае сложно сказать, в какой технике велась работа. Рефрейминг? Да. Но этого мало, хотя терапия базировалась на нем. Общение шло на «понятийном» уровне мастерской Ф. Е. Василюка и заключалось, скорее, во всестороннем, объемном анализе ситуации, вычленении из нее того смысла, который был тогда полезнее для человека, оставшегося в живых, когда его друг погиб. Кстати, Павел иногда ему снился и говорил: «Да брось ты, Костик! Ты тут не при чем». Но после таких снов на душе становилось только тягостнее.

Приведу в укороченном варианте сессию с Костей, длившуюся около часа. Сокращены только те моменты, когда он рассказывал о своем друге.

Т. –Если я правильно понимаю, Павел, как и ты, был офицером с большим военным опытом.

К. – Да.

Т. – А скажи, когда в часть возвращается человек примерно в таком состоянии, в каком вернулся Паша, есть ли у него шанс прийти в норму, если он не участвует в боевых заданиях, а просто слушает рассказы своих товарищей, возвращающихся с передовой? Есть ли у него шанс перестать бояться таким образом?

К. – Нет.

Т. – Как опытный военный Павел это понимал?

К. – Да, конечно.

Т. – Так значит, ты все равно не помог бы ему прийти в норму, даже если бы не взял его с вами в тот раз?

К. – Нет.

Т. – У людей в таком состоянии обычно сколько еще боев? Один, два?

К. – Не больше. Убьют.

Т. –Значит, если бы Паша не пошел тогда в разведку, ему осталось бы жить максимум один-два боя?

К. – Да, наверное…

Т. – А если бы он сумел уже в тот раз справиться со своим состоянием, то стал бы сразу гораздо более жизнеспособным?

К. – Да.

Т. – Значит ли это, что единственным для него шансом снова встать в строй было включиться в вашу жизнь сразу же, с первого раза?

К. – Да.

Т. – Как опытный военный он это понимал?

К. – Да.

Т. – Если бы ты все же запретил ему идти на задание, помогло бы или помешало ему это справиться со своим состоянием в следующем бою?

К. – Конечно, помешало бы.

Т. – Похоже, ты сделал единственно возможный выбор, чтобы дать ему шанс преодолеть свой страх?

К. – Да…

Т. – Значит, ты дал ему единственную возможность остаться в живых?

К. – Да…

Долгая пауза.

Т. – Если я правильно понимаю, уберечь его от будущих заданий ты бы уже не смог?

К. – Нет, не смог бы.

Т. – Я предполагаю, что единственный способ, которым ты, психолог, мог оставить его тогда в живых, — это написать рапорт, что твой друг Павел психически нестабилен, и что его пора удалять из зоны боевых действий.

К. – Да… Только так.

Т. – Теперь поменяйся на секунду с ним местами. Ты возвращаешься вопреки всему на передовую, чтобы быть рядом со своими товарищами и разделить с ними опасность. А твой лучший друг Костя, с которым ты до этого побывал в самых разных ситуациях, с которым вы вместе столько прошли, не верит тебе и пишет рапорт о твоей непригодности к службе…

К. (резкий выдох, покраснение, напряжение мышц)

Т. – Что бы ты, как Павел, сделал после этого?

К. –Застрелился.

Т. – Можно было бы уберечь его после такого удара от тебя?

К. – Нет.

Т. – Опять получается, как не крути, что ты своим согласием на его участие в той операции дал ему единственный шанс выжить.

К. – Да…

Т. – Скажи, Костя, для Павла были важны понятия долга и чести?

К. – Да.

Т. – Кто-нибудь, кроме тебя, знал, что он боялся?

К. – Нет.

Т. – И ты, конечно, никогда и никому об этом не скажешь?

К. – Нет.

Т. – А если бы ты все же запретил ему идти в ту разведку, могло бы появиться у сослуживцев сомнение в том, что он в порядке?

К. – Однозначно появилось бы.

Т. – Если бы ты все же оставил его в тот раз, а взял бы на следующее задание, — и он, как ты понимаешь, был бы неадекватен, но, предположим, чудом остался жив,- полагались бы на него товарищи так, как и прежде?

К. – Нет.

Т. – Как я понимаю, пошли бы за спиной разговоры, что Павел не в себе, что ему надо домой… Узнав об этом, он, скорее всего, поступил бы так, как ты мне уже сказал. Или погиб в следующем бою, но о нем бы все равно говорили, что в последнее время у Паши что-то были проблемы…

К. (кивает)

Т. – А, пойдя с вами в тот бой, когда никто, кроме тебя, не знал о его страхе, он полностью сохранил в глазах друзей свою репутацию и честь?

К. – Да.

Т. – И не только в глазах других, Костя. За несколько часов до своей гибели Паша понял, что ты в него по-прежнему веришь. И это тоже было его победой в собственных глазах.

К. – Да.

Т. – Ты сделал все для того, чтобы он выжил, ты сделал все, чтобы не пострадала его честь и он чувствовал себя победителем. И это мог сделать для него только ты, его лучший друг, потому что ты любил и чувствовал его, как никто другой. И ты не побоялся поставить себя под удар, понимая, что в случае, если с ним что-то случится, вся боль и ответственность падут на тебя. Ты помог ему ценой собственных страданий в течение двух лет.

К. – (кивает).

Т. – Ты лучше меня знаешь, как сильна твоя боль… Сколько же в ней энергии! У него есть семья, дети?…

Дальше я плавно меняю тему разговора: как часто Константин будет видеть детей погибшего друга, что будет рассказывать им об их отце, как важно им осознавать, что они – дети героя, как необходимо ставить сыну Павла в пример отца… Собственно, мы уже заняты переформированием боли в созидающую силу, помогающую быть нужным и полезным живым людям, являющим собой как бы продолжение ушедшего…

В этой работе структурно можно различить три «витка». Первый из них: выявление в трагическом событии иного смысла на уровне поведения и способностей, второй «виток» – на уровне ценностей дружбы, и третий — на уровне ценностей долга и чести. Важно, чтобы этот новый, обретенный в общении с психологом смысл был не разрушительным, а творческим, побуждал к адекватным реакциям и благородным поступкам.

Конечно, НЛП – не единственное направление психотерапии, которое позволяет добиться быстрых, стабильных результатов. Оказывать помощь можно, применяя любой метод. Каждый выбирает себе ту психотерапию, в какой нуждается. Кому-то хочется поглубже заглянуть в себя, не торопясь проанализировать жизнь с самого детства, разобравшись во всех причинах и следствиях, рассмотреть боль души своей со всех сторон… И тогда тихо, но надежно пойдет процесс личностного роста. НЛП не для этих клиентов.

Говорят, одна девушка обиделась на работавшего с ней моего коллегу за то, что ее депрессия от неразделенной любви «вылечилась всего за один сеанс», хотя до этого она «страдала и мучилась два года!». Я, к сожалению, не знаю того специалиста. Похоже, он упустил один чрезвычайно важный момент: не убедил клиентку, что терапевт тут не причем, что эта серьезная внутренняя работа была проделана исключительно ею самой, а быстрота и блеск результата – всего лишь показатели глубины, на которую ей удалось проникнуть, вероятно, вследствие необычайной глубины былых чувств. И, скорее всего, изначально не была запрограммирована жизнь клиентки без «страданий, мучений, депрессии», не было найдено позитивное намерение проблемного состояния, в результате чего девушка просто была не готова оказаться без него — перед вдруг образовавшейся пустотой…

Надо признать: у некоторых нэлперов в силу быстроты и мощности наших техник возникает профессиональная гордыня, самолюбование: «как здорово я все переиначил, клиент и опомниться не успел». Коллега, видно, забывает, ради чего и ради кого работает. Да, я согласна с НЛП-Мастером Ириной Морозовской, которая однажды точно заметила: нейро-лингвистическое программирование достаточно безжалостно для того, чтобы быстро решать проблемы. НЛП, конечно, безжалостно, но нам, людям, все же должны быть присущи и жалось, и сострадание. Холодные «фокусники» по большому счету не имеют к методу никакого отношения, поскольку не соблюдают его основного принципа – экологичности работы. Клиент в их не знающих сомнений руках чувствует себя жалким объектом манипуляции, чувствами которого можно жонглировать.

С приведенной в пример девушкой поработали как раз так — грубо. Ей можно было аккуратно помочь – это уже вопрос личного мастерства, — но, правда, изначально она была «не наша». А самые что ни на есть «наши» — это те, кому некогда и не по нраву заниматься бесплодным самокопанием, кто хочет активно жить и действовать, а проблемы разрешать «в рабочем порядке», не тратя на них слишком много драгоценного времени. Или это люди, которые в глубине души верят в чудо и готовы, что оно произойдет, — для них оно и в самом деле происходит. Или это те, для кого уже само по себе обращение к психотерапевту — поступок, и они заранее настроены, что будут вознаграждены быстрыми изменениями в себе и, соответственно, в своей жизни. Наконец, не забудем о клиентах, не имеющих возможности оплачивать долгосрочную терапию, — а таких у нас в стране, к сожалению, большинство. И еще, конечно, о детишках: им еще не успели внушить, что психолог – «это долго», поэтому они излечиваются быстрее всех.

На войне (и в других экстремальных условиях) долгосрочные методы работы мало эффективны или попросту неприменимы. Это справедливо и для послевоенного периода, когда речь идет о реабилитации после травмы. НЛП уже доказало свою незаменимость в этих случаях. Ведь симптом надо выявлять и переформировывать, пока он еще не оброс комом «вторичных выгод», не стал триггером и оправданием новых проблем – алкоголизма, наркомании, депрессии, сложных взаимоотношений в семье и пассивной жизненной позиции.

В заключение хочу привести кое-какие факты, прозвучавшие в начале года в Новосибирске на круглом столе «Чудо психотерапии и вера». В нем принял участие известный ученый, доктор биологических наук профессор С. В. Сперанский. Первый факт был сообщен им также газете «Совершенно секретно», №1-2000 г., поэтому цитирую по ней:

«В клинике Х.М. Алиева, друга и коллеги Сперанского, исследователя регуляторных функций человеческого организма, в течение длительного времени применялось лечение электросном.. Вскоре, после того как на аппарате зажигалась сигнальная лампочка, группа мирно засыпала. Так продолжалось довольно долго. Пока случайно не выяснилось, что генератор давно списан по неисправности, и у него работает только лампочка. Проверили. Все подтвердилось. На летучке врачу сказали: «Все дело в тебе! Это ты усыпляешь пациентов. Продолжай в том же духе». Врач согласился. Однако никто из его пациентов больше не засыпал. Вывод напрашивается сам: эффект пропал оттого, что врач перестал верить в действие прибора».

На круглом столе ученый рассказывал, как мыши в его лаборатории долго демонстрировали именно то поведение, какого он от них требовала гипотеза о возможности телепатического общения в популяциях живых существ. Однако с появлением в Новосибирске другого видного биолога, усомнившегося в результатах этих исследований, уверенность профессора в своей гипотезе дала трещину, и подопытные мыши перестали вести себя так, как раньше. Однако именно этот печальный факт послужил поводом для другого, более важного открытия С. В. Сперанского: мыши действуют заданным образом постольку, поскольку человек верит, что они должны вести себя именно так! Представляете? Оказывается, тема влияния веры на то, что происходит вокруг нас, давно волнует отечественных и зарубежных ученых. А Норберт Винер даже считал: без веры, что природа подчинена хоть каким-то законам, науки вообще не было бы.

Какое отношение имеет новосибирская дискуссия к обучению НЛП психологов-экстремальщиков? Самое прямое. Дело не в «натаскивании» участников семинара на определенные симптомы и техники. Главное – внушить им веру, что «метод действительно работает». Как? Делами, вера без дел мертва. Яркими демонстрациями, убедительными комментариями и личной убежденностью ведущего. Грамотной организацией обучения, в ходе которого слушатели должны обрести не только знания, но и навыки НЛП-терапии и обязательно испытать гордость от первых реальных побед. Так ли уж важно, что у кого-то из военных психологов пока нет высшего психологического образования? Сегодня у них в руках инструмент, в силе, точности и действенности которого нет сомнений. Уверенность в методе позволит нашим начинающим коллегам не бояться самим идти к человеку, которому нужна их помощь. А в работе появится уже собственный опыт, и вера в «магию» техник НЛП укрепится опорой на собственные силы.

Мне хорошо знакомо это состояние: в самом начале практики, будучи зеленым специалистом, я справлялась с довольно сложными случаями. Как теперь понимаю – чудом. Выручала… неопытность, простое незнание, что таких клиентов избегают и мастера, но, главное, моя вера: «Если грамотно применяешь НЛП — обязательно получится». Крепкий в вере терапевт уже одной только своей установкой на положительный результат оказывается в состоянии воздействовать на процессы, происходящие в психике клиента.

Со временем становится ясно, что дело не в конкретных приемах, а в самой философии метода. Инструменты становятся подспорьем, отнюдь не всегда необходимым. Основа работы тоже меняется. Сначала, повторю, это вера в силу техник, после того — уже вера в собственные силы, а также в силы того, кто пришел к тебе за поддержкой, найти в самом себе пути и ресурсы для разрешения проблемы. Ну, а сегодня я уже верю в силу веры терапевта в то, что у клиента все будет хорошо, верю в созидающую мощь веры терапевта в успех человека, с которым он работает. И тогда в душе клиента обязательно рождается отклик. Чудеса ведь происходят именно на пересечении и во взаимодействии двух вер: терапевта и клиента.

В предыдущем докладе «Русское боевое НЛП в Чечне» нейро-лингвистическое программирование названо методом научить человека грамотно верить. Теперь я определяю НЛП как диалог, как ТЕРАПИЮ ВЕРЫ ВЕРОЙ. Так будет точнее.

Доклад на 1У Международной научно-практической конференции «Психотерапия на рубеже тысячелетий: опыт прошлого – взгляд в будущее», Подмосковье, 11-13 апреля 2000 г. (опубликован в «МПЖ» № 2 – 2000)

У вас есть вопросы?
Задайте их нам!

Латвия, Ройский район,
г. Роя, улица Капу, д.6

При использовании материалов ссылка на сайт обязательна Copyright © 2009-2017